Бывшая блокадница в Авдеевке не смогла пережить вторую в своей жизни войну

В Донбассе живут дети, родившиеся в войну и не знающие мира. Уходят в небытие старики, помнившие еще ту войну
Последняя наша встреча с Лидией Андреевной в Авдеевке в 2014 году.

Последняя наша встреча с Лидией Андреевной в Авдеевке в 2014 году.

Фото: Юлия АНДРИЕНКО

Территория, временно подконтрольная Украине – так теперь называется моя родина. Сама формулировка чудовищно-неуклюжа, да и временность порядком затянулась. Мы называем проще – та сторона. И тут отражается все: недосягаемость, отчаяние и тоска.

Оставленные стены смотрят в душу

Недавно мой сын побывал на той стороне - в нашей квартире в Авдеевке. Мы там не были четыре года. Как там в детской страшилке – в одной брошенной стране был брошенный город, в этом брошенном городе был брошенный дом, в этом брошенном доме была брошенная квартира, в этой брошенной квартире были брошенные вещи.

Территория, временно подконтрольная Украине – так теперь называется моя родина. Мы называем проще - та сторона.

За это время были попадания, вылетали не единожды стекла. Сын сказал мне, когда приехал: «Вообще на квартире жутковато под вечер. Будто стены на тебя смотрят, слышишь свои мысли в голове и начинаешь говорить с собой по ходу какого-то дела. Вечером в этой мертвой тишине не по себе, еще когда уходил и закрывал двери, что-то громко стукнуло в какой-то из комнат».

Но я далека, чтобы терзаться за всем этим неодушевленным, оставленным в прошлой жизни. Нужно выбирать – либо жить, либо терзаться. Это, как когда корабль тонет, за борт без раздумий выбрасывается все, даже самые ценные вещи, утратившие внезапно свою прежнюю ценность. Только среди вещей в моем случае оказались живые люди. Вот за ними я не могу не страдать. Время идет – и эти мои близкие и родные люди стареют, болеют и умирают. И ты понимаешь, что кроме оторванных рук и ног, война пожирает наше время. Там навсегда несказанные слова, отложенные встречи, невыполненные обещания. А потом случайно узнаешь, что человек не дождался тебя и умер. А шкафы и стены остались. Так-то вот.

Авдеевка находится в 20 минутах от Донецка, но теперь это заграница. Фото: Вконтакте

Одним из таких людей была Кудряшова Лидия Андреевна. Ей довелось пережить блокаду дважды – сначала ребенком в Ленинграде, потом старушкой в Авдеевке. Маленькая, юркая, готовая в любой момент рассмеяться, часто над самой собой, очень начитанная и мудрая – такой я ее запомнила.

Лидия Андреевна - коренная ленинградка. Это позже замужество и распределение главы семьи на стройку шахт в Донбассе привело её в Авдеевку, где всю жизнь она проработала учителем русского языка и литературы. Вот ее история, которую она успела мне рассказать:

Чай вприглядку

«Семья у нас была дружная, исключительно мирная и большая, - рассказывала мне она. - Мать, отец, четыре сестры, младший брат и старенькая бабушка – все мы проживали в Ленинграде в доме на улице Николая Чкалова. Мама – домохозяйка, а отец работал с академиком Павловым в филиале их института. Я помню, как мне, трехлетке, сам Сергей Миронович Киров подарил на день рождения куклу, которая умела говорить. В те времена, можете представить, какая фантастика?

Именно в таком составе нас застала война. Отец, конечно, сразу на фронт. А мы остались и попали под блокаду, мне тогда 11 лет было. Помню, как сидим всей семьёй голодные, самому младшему – три года, самой старшей – бабушке – 75 лет; а у нас был огромный самовар, мама включит его и объявляет: «Сегодня у нас будет чай вприглядку». Заварки не было – засыпали Иван-чай. Пьём пустой кипяток и глядим друг на друга да по сторонам. Это и называлось «вприглядку».

В блокадном Ленинграде. Фото: onedio.ru

Напились воды, голод вроде бы не так ощутим, через полчаса вода вышла, опять голодные. Мама спрашивает, что, мол, опять голодные? Мы киваем. Опять ставим самовар, мама говорит: «Ну, раз так, сейчас будем пить чай с конфетами». Ставит пустое блюдце на стол и выкладывает на него воображаемые конфеты. Предлагает нам угощаться, брать по одной, мы все дружно делаем вид будто берём эти конфеты и старательно жуём. Голод свирепый, непрерывные бомбёжки, длящиеся чуть ли не сутки напролёт, мы были обречены на верную смерть, к тому же на столько ртов в семье, по сути, один работник – мама. Такие многодетные семьи подлежали эвакуации, последним эшелоном вывезли и нас.

В блокадном Ленинграде. Фото: onedio.ru

По дороге на Урал мы все прошли боевое крещение такими бесконечными, жестокими бомбёжками, каких и в Ленинграде не встречали. Везли нас в теплушках, двери не закрываются, как только налет - люди сыплются горохом с вагонов и вжимаются в землю. С тех пор я точно знаю – глупости, когда говорят, будто снаряд дважды в одну воронку не попадает. Попадает, да ещё и как! Сгоревшие вагоны отцепляли, нас уплотняли, и мы продолжали свой путь дальше, без еды, без воды, грязные. Как-то до войны, читая «Железную дорогу» Некрасова, встречала выражение «колтун в волосах», всё недоумевала - думала речь о каких-то колдунах. Так вот все мы были в этих самых колтунах – вся голова в шишках из волос, а под ними кишат вши. Везли на Урал два месяца, доехали туда не все, но наша семья уцелела.

Кувирины

В Кировской области в селе Лебяжьем распределили нас в такую же многодетную семью, где также было пять детей и старенькая бабушка, а отец воевал на фронте. Местное население называло нас «кувирины» от слова «эвакуированные», подобных нам было немало. Со временем маме удалось устроиться санитарочкой в больницу и нам дали 12-метровую комнатку. У нас же, детворы, были свои конкретные обязанности – я штопала то, что ещё осталось из одежды, научилась это делать в совершенстве, приходила в здание бывшей школы, где теперь размещали раненых, помогала им писать письма, постоянно отправляла запросы в поисках нашего отца и родных в административный центр города Бузулук.

Раз в неделю к нам в гости приходила соседка – эвакуированная ленинградка. Мы завешивали плотно окна, садились на пол и вслух по очереди читали Евангелие. Эту ценность нашей землячке удалось вывезти в целости и сохранности из блокадного Ленинграда. Такие вечера, где я впервые попробовала себя в роли пономаря, были настоящим праздником. Нужно сказать, что семья наша всегда была верующей, но в те годы выражать это открыто было небезопасно.

А ещё помню, как мы с ребятнёй собирали корни валерианы, сдавали их в аптеку и за это нам давали целых сто грамм леденцов. Это была роскошь!

Коренная ленинградка, она осталась несломлена и этой войной.

Фото: Юлия АНДРИЕНКО

Ну, а потом, как только прорвали блокаду, мама сразу же завербовалась в строительную бригаду вместе с нами и домой. А дома-то нет, разбомбили. Помню, пошли в милицию, а там нас спрашивают – зачем мы приехали? Как же, отвечаем, это же наш дом, мы хотим здесь жить, мы будем отстраивать город. А начальник маме: «А где ваша рабочая сила?» Мама на нас рукой показывает и говорит: «Вот моя рабочая сила». Тот в ответ: «Да вы хоть знаете, что по законам военного времени вас всех нужно на 101-ый километр отправить? Вас никто не вызывал, вы вроде диверсантов». Но человечный всё же попался нам начальник, в конце концов пожалел, разрешил остаться, но с условием, что жильё будем искать сами. А маме предложил место уборщицы. Огромная удача!

Лепешки из лебеды и полчища крыс

Поселились мы в одном из классов старой школы и, несмотря на юный возраст, все работали в строительной бригаде – разбирали завалы, озеленяли город и т.д. А так как мы работали, то нам и карточки полагались, только не рабочие, мы же ещё несовершеннолетние, а иждивенческие. Но и это хорошо – раз в месяц крупу дают по килограмму, хлеб. 44-ый - был очень голодный год. А когда дело к лету пошло, мы собирали лебеду, мяли её, на воде лепёшки жарили. Потом в Неве и каналах рыба начала нереститься, ей-то всё равно, что война. Тогда были модны мужские майки в маленькую дырочку, такие перфорированные. Вот мы завязывали бретельки, получалась сеть, ею и таскали мелкую рыбёшку.

Она пережила две войны, две блокады, вот только Победа была в ее жизни одна.

Фото: Юлия АНДРИЕНКО

Другая беда напала на Ленинград – крысы. Размером с хорошего поросёнка, отъевшиеся человечины за время блокады, агрессивные и наглые, они часто нападали на людей. Нередко бывало, мать уходила на работу, оставляла младенца, а возвращаясь, находила его загрызенным. Мы по ночам обкладывали друг друга чем придётся и слышали, как крысы с треском грызут двери и полы. Потом их уничтожила военная санстанция. Вонь в городе стояла непередаваемая! Мы копали рвы и сотнями их скидывали туда. Но и это прошло. А позже начали землю давать жителям в пользование, высаживали овощи везде, где только была возможность сунуть в почву лопату. Самое вкусное лакомство того времени, заменявшее нам и конфеты, и картошку, и даже муку, была брюква. Её вкус и до сих пор помню.

Победа со вкусом конфет

И вот, наконец, 45-ый год, Победа. Тарелки-радиоприёмники у всех на полную громкость, слышим – объявляют: «Победа! Победа!» Что тут началось! Стар - мал все на улицу бегом, обнимаются, целуются, плачут! А вечером салют из двух ста сорока залпов. Двести сорок огней в небе и все двести сорок огней отражаются в Неве. Отец наш вернулся домой только в 1947 году, он ещё и в Японии воевал. Контужен был, но главное – живой!

Салют Победы в Ленинграде. Фото: onedio.ru

Осталось такое воспоминание – всю войну я мечтала о конфетах, которые назывались «Кавказские», они ещё выпускались без обертки. Мама спрашивала, сколько же я их съем, когда они станут доступны? Я ей отвечала, что точно не меньше десяти. И вот мирное время. Мама покупает эти конфеты и предлагает мне целых десять штук коричневых манящих брусочков. Я съела три штуки и тут же вырвала. Истощённый организм отказывался принимать такое излишество.

Кстати, к еде я отношусь вполне спокойно, много продуктов в магазинах не покупаю, запасы большие не делаю и ем совсем немного».

Та война была менее лживой…

Мне запомнилась более чем скромная обстановка в авдеевской квартире Лидии Андреевны. В России блокадникам жилье давали, но Украина – другое государство, другое – во всех смыслах. Моя блокадница получала раз в год к 9 мая целых сто тридцать пять гривен! И никогда, слышите – никогда, я не слышала от нее ни одной жалобы. Наоборот, она еще умела беззлобно иронизировать над этим, вспоминая, что жизнь ее научила обходиться малым…

Но судьба ей уготовила еще одну войну. В ее доме вылетали окна, от снарядов дрожала авдеевская земля, люди бросали свои дома и спасали детей, а она спокойно шла в храм молиться за всех нас.

Каково ей, коренной ленинградке и учителю русского языка, было жить во всем этом? Фото: ВКонтакте

В городе исчезли свет, вода, тепло, а Лидия Андреевна оставалась. Мы встретились с ней последний раз в 2014 году – я принесла ей гостинцы: муку, сахар, масло, крупу и конфеты, которые назывались Кавказскими. Она расплакалась, пыталась мне хоть что-то дать в ответ. Я сказала, что уезжаю в Донецк, а когда встретимся, то устроим пир и салют, такой как был в день Победы в ее Ленинграде. Запомнились ее слова: «Юленька, та война была не такой лживой и жестокой, как эта».

Больше мы не виделись, а когда созванивались, она просила не говорить о войне, а лучше рассказать, чем живу, о чем пишу. В обстреливаемом городе, одна, в холодной квартире, несломленная ничем, она так радовалась за меня.

А вчера я узнала, что Лидии Андреевны больше нет… На той стороне нас когда-нибудь дождутся дома, шкафы и книги на полках, а люди – нет. Но голос ее звучит на диктофонной записи в моем ноутбуке, а теперь о ее судьбе будете знать и вы.